СОВРЕМЕННАЯ
РУССКАЯ
ЛИТЕРАТУРА
Ив. Бунинъ
Астма.
_______
КНИГО-ИЗД.
ОСВОБОЖДЕНIЕ.
Типографiя «Сѣверъ», Спб., Загородный, 17.
Астма.
1.
— А и глухая же сторона наша! — весело сказалъ землемѣръ своимъ груднымъ, слегка сиплымъ теноромъ.
И, наклонившись, худой волосатой рукой подсунулъ подъ сидѣнье телѣжки, стоявшей возлѣ хуторской конторы, старые пыльные ботики, завернутые въ газету.
Былъ теплый сухой вечеръ конца августа — вечеръ среди степныхъ полей, такихъ задумчивыхъ и мирныхъ въ засуху поздняго лѣта, послѣ уборки хлѣба. Солнце только-что закатилось за вишневымъ садомъ, окружавшимъ контору, и не оставило никакихъ красокъ послѣ себя. Развѣ вотъ стало блѣднѣе голубое однотонное небо, яснѣе луна на востокѣ, спокойнѣе лиловатыя волнистая равнины, да слышнѣе осторожный трескъ пересохшихъ за лѣто стручковъ акаціи... Была во всемъ этомъ какая-то большая грусть, но землемѣру и она была пріятна. Все трогало его нынче, но почему — Богъ знаетъ. Это чувство, что все хорошо все восхитительно, бывало у него послѣ долгихъ томленій въ астмѣ... Но астма не душила давно, — уже больше мѣсяца.
Помѣщикъ Стоцкій, высокій бѣлоглазый блондинъ въ батистовой косовороткѣ и лакированныхъ сапогахъ, посмотрѣлъ съ крыльца съ той благодушной и презрительной улыбкой, которая всегда появлялась у него на лицѣ послѣ двухъ-трехъ рюмокъ. Нынче же ихъ было выпито пять и угреватое лицо бывшаго семеновца стало такъ сизо, что рѣдкіе, бѣлые волосы, тщательно причесанные на косой рядъ, казались льняными, а глаза — голубовато-оловянными. И глаза эти съ легкой улыбкой оглядѣли землемѣра — кожаную куртку на шитой малорусской рубахѣ, лоснящіеся отъ времени штаны, заправленные въ сапоги, по-цыгански загорѣлое и волосатое лицо съ добрыми блестящими глазами, черную съ просѣдью бороду... Кивнувъ работнику, державшему подъ уздцы коренника, помѣщикъ отвѣтилъ:
— Глухая-то глухая, а вотъ голову-то кореннику надо опустить.
Но землемѣръ замахалъ руками.
— Ни Боже мой! — поспѣшно и весело сказалъ онъ мягкимъ груднымъ голосомъ. — Люблю, грѣшный человѣкъ, съ шикомъ проѣхать. Вотъ свернемъ на дорожку, да и съ Господомъ.
— Да и курите же вы! — вставилъ помѣщикъ равнодушно.
— И покурить люблю! — отвѣтилъ землемѣръ, привычнымъ жестомъ доставая изъ бокового кармана камышевый мундштукъ и старый серебряный портсигаръ съ московскимъ кремлемъ на крышкѣ.
И, быстро крутя папиросу, еще разъ оглядѣлъ телѣжку.
Да, все въ исправности! Чуйка на сидѣньѣ, сундукъ съ причиндалами — подъ козлами, тренога — сзади... Про лошадей же и говорить нечего Съ закрученными въ узлы хвостами и съ задранной мордой коренника — прямо щеголи: часъ ѣзды до неба!
— И, стало быть, прощенія просимъ! — сказалъ землемѣръ, снявъ бѣлый пропотѣвшій по околышу картузъ и по-военному щелкнувъ каблуками. — Тысячу рублей денегъ и дѣтей кучу! Дай, Боже, и на лѣто то же.
Вынулъ и помѣщикъ свой портсигаръ, — плоскій, съ оранжевымъ жгутомъ, съ монограммами вкривь и вкось, — и, постукивая мундштукомъ папиросы о крышку, мутно усмѣхнулся.
— Живы ли еще будемъ, господинъ хорошій! — сказалъ онъ.
— Что? — воскликнулъ землемѣръ, поднимая большія черныя брови. — Да ни за что не умру! Вы тамъ какъ себѣ хотите, а я — пасъ. Нѣтъ на то моего полнаго согласія.
— Насъ-то съ вами не спросятъ, — сказалъ помѣщикъ.
— А безъ спросу — это ужъ не тае... не годится.
— Не годится-то не годится, — сказалъ помѣщикъ, — а признайтесь-ка, потрухиваете небось? Не даромъ не любите разныхъ тамъ пятницъ, понедѣльниковъ и тому подобнаго...
Землемѣръ сдвинулъ кистью руки картузъ на затылокъ и слегка нахмурился.
— По совѣсти сказать, не знаю, — отвѣтилъ онъ, глядя въ землю. — Боюсь, если говорить правду, всю жизнь — и весьма основательно боюсь. Въ хорѣ пѣлъ, по покойникамъ читалъ, а не привыкъ вотъ…
— То есть, какъ по покойникамъ? — спросить помѣщикъ. — Развѣ вы изъ духовныхъ?
— Отчасти, — сказалъ землемѣръ. — Дѣдъ — дьячекъ — отецъ — землемѣръ, а я, вѣрно въ дѣда Въ молодости чуть не всю Библію наизусть зналъ Теперь забывать сталъ...
— Стара стала, слаба стала, — вставилъ помѣщикъ армянскимъ голосомъ.
— Да нѣтъ, — простодушно возразилъ землемѣръ. — Мнѣ вѣдь всего сорокъ пятый. А вотъ — астма! Помните въ Долгомъ коричневато рогатаго чорта на алтарной двери? Лежитъ съ высунутымъ языкомъ, а Гавріилъ наступилъ на грудь и копьемъ его... Такъ вотъ и смерть: наступитъ, а ты вывертывайся!
— Охъ, какая чертовщина! — прибавилъ онъ, закрывая глаза. — Гробъ, свѣчи, вѣнчикъ... А потомъ — погостъ, ночь, холодъ, темь, лозинки отъ вѣтра гудутъ... А ты лежишь безъ шапки, въ одномъ сюртучкѣ, весь гнилой, лиловый... Эхъ, умирать бы по птичьему, по звѣриному!
— Ну, это ужъ философія, — сказалъ помѣщикъ. — И звѣри тутъ не при чемъ. Звѣрь издохъ — и дѣло съ концомъ.
— Вотъ именно, — воскликнулъ землемѣръ, — Попроще, понимаете, надо! Я, конечно, въ этихъ штукахъ — какъ кротъ въ соломѣ, но что такое смерть? «Я, Чувиль, веселая»...
Работникъ, державшій лошадей, засмѣялся и деликатно отвелъ глаза въ сторону.
Засмѣялся и помѣщикъ.
— Это еще что за Чувиль такой? — спросилъ онъ.
— Да сказка такая есть, — отвѣтилъ землемѣръ съ разсѣянной улыбкой. — Жилъ-былъ, понимаете, какой-то Чувиль, и выросли у него на яблонькѣ золотыя яблоки. Ну, конечно, съ ума сошелъ мужикъ, стережетъ пуще зѣницы ока... И вдругъ въ одну прекрасную ночь — шасть къ нему въ садъ Баба-Яга. Носъ крючкомъ, голова сучкомъ, но веселая, развеселая! «Дай яблочка»... Оробѣлъ мужикъ, тряхнулъ яблоньку... «Нѣтъ, ты, — говоритъ, — изъ ручки въ ручку дай»! И цапъ его за руку, да въ лѣсъ, въ избушку. А въ избушкѣ сидятъ, понимаете, дѣвки ея простоволосыя: Аленка и Акулька. Вотъ Яга и говоритъ этакъ безпечно: «Сжарь-ка мнѣ, Аленушка, Чувиля къ ужину, а я пока по дѣлу сбѣгаю»... Сейчасъ Аленка къ печкѣ, разжарила ее — чертямъ тошно, посадила мужика на лопату — и трахъ въ огонь! Да не тутъ-то было! Уперся мужичишка бокомъ, никакъ не всунетъ его Аленка. «Что-жъ ты, — говоритъ, — не лѣзешь»? «Да я не умѣю, — ты поучи, какъ сѣсть-то». — «У, дуракъ, да вотъ такъ-то»!.. А Чувиль — шмыгъ ее въ печь!
— Да и говорунъ же вы! — сказалъ помѣщикъ. — Вотъ, у насъ въ полку былъ нѣкто Шаховъ не хуже васъ: уморительный субъектъ!
— Ну-съ, — не слушая, продолжалъ землемѣръ, — та же самая исторія происходитъ и съ Акулькой...
— Позвольте, — перебилъ помѣщикъ, — я не понимаю: опять, что ли, мужикъ дѣвку зажарилъ?
— Ну, конечно! — воскликнулъ землемѣръ. — Да суть-то не въ томъ, а въ томъ, что все-таки добралась Яга до мужика. Посадила на лопату, тащитъ въ печь, да еще и посмѣивается: ужъ и легокъ же ты, мужикъ! «А ты кинь, — говоритъ мужикъ, — авось на вѣкъ не налопаешься!». — «Да мнѣ и лопать-то не хочется...» «Вотъ те на! Такъ чего жъ тебѣ хочется?» — «А поиграть, да силу твою попробовать: я вѣдь, Чувиль, веселая!..»
— Хороша, стерва, веселая! — сказалъ помѣщикъ.
Землемѣръ помолчалъ, разсѣянно глядя въ землю, и вдругъ засмѣялся.
— Дѣйствительно! — подхватилъ онъ, смѣясь и думая о чемъ-то своемъ. — Дѣйствительно! Есть, знаете, у насъ въ Долгомъ лавочникъ и ростовщикъ, Иванъ Павловъ... Плутъ первостатейный, но деликатенъ — на рѣдкость. Ростомъ подъ потолокъ, сюртукъ — по щиколки, глаза косые, томные... И вотъ умираетъ въ прошломъ году у нашего попа сынъ... Является Иванъ Павловъ, краснѣетъ, какъ дѣвица, и говоритъ: «Имѣю честь, батюшка, поздравить съ новопреставленнымъ!»
— Это великолѣпно! — воскликнулъ помѣщикъ. — Имѣю честь поздравить съ новопреставленнымъ!
— Такъ вотъ, — докончилъ землемѣръ, — мнѣ все и лѣзетъ въ голову: задохнешься ночью, а Иванъ Павловъ войдетъ этакъ вѣжливо, поздоровается со всѣми за ручку — и радостно поздравитъ... Но, однако, пора и честь знать. Добраго здоровья, Николай Николаичъ! Спасибо за ласку.
— Прощайте, Егоръ Гаврилычъ, — сказалъ помѣщикъ. — Не забывайте.
— Не прощайте, а до свиданія! — шутливо подчеркнулъ землемѣръ, разбирая возжи
И легко вскочилъ въ телѣжку.
Работникъ посторонился, и лошади сразу тронули рысью. Помѣщикъ посмотрѣлъ на широкую и слегка сутулую спину землемѣра и вдругъ, посинѣвъ отъ натуги, заоралъ не своимъ голосомъ:
— Домой!.. Дом-мой, тебѣ говорятъ!.. Тишка, лови!
Землемѣръ обернулся и увидалъ со всѣхъ ногъ бѣгущаго работника. Оказалось, что пѣгій лягашъ Кадо выскочилъ изъ окна и кинулся слѣдомъ за телѣжкой. Но, услыхавъ крикъ, тотчасъ же прижался въ землѣ и виновато поползъ въ сторону. Землемѣръ посмотрѣлъ, какъ работникъ ловилъ собаку за ошейникъ, и засмѣялся, какъ ребенокъ.
— Боже, что за чудесный песъ! — подумалъ онъ съ нѣжностью.
А лошади уже вынесли телѣжку, мимо картофельныхъ ямъ и старыхъ ометовъ, въ поле.
2.
Съ полчаса послѣ этого землемѣръ разсѣянно слушалъ ладный топотъ копытъ по гладкой августовской дорогѣ.
Еще свѣтло было, и дорога, убѣгавшая на востокъ, между пожухнувшими картофельными клинами, казалась фіолетовой.
Землемѣръ смотрѣлъ въ даль, гдѣ поля мертво замыкались линіей узко-колейной чугунки, курилъ и пріятно пьянѣлъ отъ несвязныхъ пѣвучихъ мыслей.
Огромный чистый западъ, чуть тронутый розовымъ тономъ надъ горизонтомъ, былъ еще свѣтелъ. Но сиротливо было въ поляхъ. Сиротливо дремали на кочкахъ кроткіе хохлатые жаворонки: услышитъ топотъ копытъ, сонно побѣжитъ по пашнѣ — и опять замретъ на кочкѣ... Вяло и терпко пахло картофельной ботвой, горько тянуло дымкомъ откуда-то издалека: это мальчишки стерегутъ въ поляхъ лошадей и отъ скуки жгутъ сухую полынь, суволоку... А по дорогѣ попадались корки мелкихъ воронежскихъ арбузовъ и напоминали о томъ, что скоро большая осенняя ярмарка въ городѣ и что надо ѣхать продавать пристяжную, покупать капусту, поправлять зимнія рамы — и начинать новый скучный годъ.
Загрузить текстъ произведенія въ форматѣ pdf: купить на inSales.
