Leonid Andrejew

Die Geschichte von den sieben Gehenkten

Novelle

_______

Леонидъ Андреевъ

 РАЗСКАЗЪ О СЕМИ

ПОВѢШЕННЫХЪ

Spamersche Buchdruckerel in Leipzig

Berlin

J.Ladyschnikow Verlag G.m.b.H.

Berlin W 50, Rankestrabe 33

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Льву Николаевичу Толстому

1. Въ часъ дня, ваше превосходительство.

Такъ какъ министръ былъ человѣкъ очень тучный, склонный къ апоплексіи, то со всякими предосторожностями, избѣгая вызвать опасное волненіе, его предупредили, что на него готовится очень серьезное покушенiе. Видя, что министръ встрѣтилъ извѣстіе спокойно и даже съ улыбкой, сообщили и подробности: покушеніе должно состояться на слѣдующій день, утромъ, когда онъ выѣдетъ съ докладомъ; нѣсколько человѣкъ террористовъ, уже выданныхъ провокаторомъ и теперь находящихся подъ неусыпнымъ наблюденіемъ сыщиковъ, должны съ бомбами и револьверами собраться въ часъ дня у подъѣзда и ждать его выхода. Здѣсь ихъ и схватятъ.

— Постойте, — удивился министръ: — откуда же они знаютъ, что я поѣду въ часъ дня, съ докладомъ, когда я самъ узналъ объ этомъ только третьяго дня?

Начальникъ охраны неопредѣленно развелъ руками:

— Именно въ часъ дня, ваше превосходительство.

Не то удивляясь, не то одобряя дѣйствія полиціи, которая устроила все такъ хорошо, министръ покачалъ головою и хмуро улыбнулся толстыми, темными губами; и съ тою же улыбкой, покорно, не желая и въ дальнѣйшемъ мѣшать полиціи, быстро собрался и уѣхалъ ночевать въ чей-то чужой гостепріимный дворецъ. Также увезены были изъ опаснаго дома, около котораго соберутся завтра бомбометатели, его жена и двое дѣтей.

Пока горѣли огни въ чужомъ дворцѣ и привѣтливыя, знакомыя лица кланялись, улыбались и негодовали, сановникъ испытывалъ чувство пріятной возбужденности — какъ будто ему уже дали, или сейчасъ дадутъ большую и неожиданную награду. Но люди разъѣхались, огни погасили, и сквозь зеркальныя стекла на потолокъ и стѣны легъ кружевной и призрачный свѣтъ электрическихъ фонарей; посторонній дому, съ его картинами, статуями и тишиной, входившій съ улицы, самъ тихій и неопредѣленный, онъ будилъ тревожную мысль о тщетѣ запоровъ, охраны и стѣнъ. И тогда ночью, въ тишинѣ и одиночествѣ чужой спальни, сановнику стало невыносимо страшно.

У него было что-то съ почками, и при каждомъ сильномъ волненіи наливались водою и опухали его лицо, ноги и руки, и отъ этого онъ становился какъ будто еще крупнѣе, еще толще и массивнѣе. И теперь, горою вздутаго мяса возвышаясь надъ придавленными пружинами кровати, онъ съ тоскою больного человѣка чувствовалъ свое опухшее, словно чужое лицо, и неотвязно думалъ о той жестокой судьбѣ, какую готовили ему люди. Онъ вспомнилъ, одинъ за другимъ, всѣ недавніе ужасные случаи, когда въ людей его сановнаго, и даже еще болѣе высокаго положенiя, бросали бомбы, и бомбы рвали на клочки тѣло, разбрызгивали мозгъ по грязнымъ кирпичнымъ стѣнамъ, вышибали зубы изъ гнѣздъ. И отъ этихъ воспоминаній собственное тучное больное тѣло, раскинувшееся на кровати, казалось уже чужимъ, уже испытывающимъ огненную силу взрыва; и чудилось, будто руки въ плечѣ отдѣляются отъ туловища, зубы выпадаютъ, мозгъ раздѣляется на частицы, ноги нѣмѣютъ и лежатъ покорно, пальцами вверхъ, какъ у покойника. Онъ усиленно шевелился, дышалъ громко, кашлялъ, чтобы ничѣмъ не походить на покойника, окружалъ себя живымъ шумомъ звенящихъ пружинъ, шелестящаго одѣяла; и чтобы показать, что онъ совершенно живъ, ни капельки не умеръ и далекъ отъ смерти, какъ всякій другой человѣкъ — громко и отрывисто басилъ въ тишинѣ и одиночествѣ спальни:

— Молодцы! Молодцы! Молодцы!

Это онъ хвалилъ сыщиковъ, полицію и солдатъ, всѣхъ тѣхъ, кто охраняетъ его жизнь и такъ своевременно, такъ ловко предупредили убійство. Но шевелясь, но хваля, но усмѣхаясь насильственной кривой улыбкой, чтобы выразить свою насмѣшку надъ глупыми террористами-неудачниками, — онъ все еще не вѣрилъ въ свое спасенiе, въ то, что жизнь вдругъ, сразу, не уйдетъ отъ него. Смерть, которую замыслили для него люди и которая была только въ ихъ мысляхъ, въ ихъ намѣреніяхъ, какъ будто уже стояла тутъ, и будетъ стоять, и не уйдетъ, пока тѣхъ не схватятъ, не отнимутъ у нихъ бомбъ и не посадятъ ихъ въ крѣпкую тюрьму. Вонъ въ томъ углу она стоитъ, и не уходитъ — не можетъ уйти какъ послушный солдатъ, чьей-то волею и приказомъ поставленный на караулъ.

— Въ часъ дня, ваше превосходительство! — звучала сказанная фраза, переливалась на всѣ голоса: то весело насмѣшливая, то сердитая, то упрямая и тупая. Словно поставили въ спальню сотню заведенныхъ граммофоновъ и всѣ они, одинъ за другимъ, съ идіотской старательностью машины выкрикивали приказанныя имъ слова:

— Въ часъ дня, ваше превосходительство.

И этотъ завтрашній «часъ дня», который еще такъ недавно ничѣмъ не отличался отъ другихъ, былъ только спокойнымъ движеніемъ стрѣлки по циферблату золотыхъ часовъ, вдругъ пріобрѣлъ зловѣщую убѣдительность, выскочилъ изъ циферблата, сталъ жить отдѣльно, вытянулся какъ огромный черный столбъ, всю жизнь разрѣзающій на двое. Какъ будто ни до него, ни послѣ него не существовало никакихъ другихъ часовъ, а онъ только одинъ, наглый и самомнительный, имѣлъ право на какое-то особенное существованіе.

— Ну? Чего тебѣ надо? — сквозь зубы, сердито спросилъ министръ.

Орали граммофоны:

— Въ часъ дня, ваше превосходительство! — и черный столбъ ухмылялся и кланялся. Скрипнувъ зубами, министръ приподнялся на постели и сѣлъ, опершись лицомъ на ладони — положительно онъ не могъ заснуть въ эту отвратную ночь.

И съ ужасающей яркостью, зажимая лицо пухлыми, надушенными ладонями, онъ представилъ себѣ, какъ завтра утромъ онъ вставалъ бы, ничего не зная, потомъ пилъ бы кофе, ничего не зная, потомъ одѣвался бы въ прихожей. И ни онъ, ни швейцаръ, подававшій шубу, ни лакей, приносившій кофе, не знали бы, что совершенно безсмысленно пить кофе, одѣвать шубу, когда черезъ нѣсколько мгновеній все это: и шуба, и его тѣло, и кофе которое въ немъ, будетъ уничтожено взрывомъ, взято смертью. Вотъ швейцаръ открываетъ стеклянную дверь… И это онъ, милый, добрый, ласковый швейцаръ, у котораго голубые, солдатскіе глаза и ордена во всю грудь, самъ своими руками открываетъ страшную дверь — открываетъ, потому что не знаетъ ничего. Всѣ улыбаются, потому что ничего не знаютъ.

— Ого! — вдругъ громко сказалъ онъ и медленно отвелъ отъ лица ладони. И глядя въ темноту, далеко передъ собою, остановившимся, напряженнымъ взглядомъ, также медленно протянулъ руку, нащупалъ рожокъ и зажегъ свѣтъ. Потомъ всталъ и, не надѣвая туфель, босыми ногами по ковру, обошелъ чужую незнакомую спальню, нашелъ еще рожокъ отъ стѣнной лампы и зажегъ. Стало свѣтло и пріятно, и только взбудораженная постель со свалившимся на полъ одѣяломъ говорила о какомъ-то не совсѣмъ еще прошедшемъ ужасѣ.

Въ ночномъ бѣльѣ, съ взлохматившейся отъ безпокойныхъ движеній бородою, съ сердитыми глазами, сановникъ былъ похожъ на всякаго другого сердитаго старика, у котораго безсонница и тяжелая одышка. Точно оголила его смерть, которую готовили для него люди, оторвала отъ пышности и внушительнаго великолѣпія, которыя его окружали — и трудно было повѣрить, это у него такъ много власти, что это его тѣло, такое обыкновенное, простое человѣческое тѣло, должно было погибнуть страшно въ огнѣ и грохотѣ чудовищнаго взрыва. Не одѣваясь и не чувствуя холода, онъ сѣлъ въ первое попавшееся кресло, подперъ рукою взлохмаченную бороду и сосредоточенно, въ глубокой и спокойной задумчивости, уставился глазами въ лѣпной незнакомый потолокъ.

Такъ вотъ въ чемъ дѣло! Такъ вотъ почему онъ такъ струсилъ и такъ взволновался! Такъ вотъ почему она стоитъ въ углу и не уходитъ, и не можетъ уйти!

— Дураки! — сказалъ онъ презрительно и вѣско.

— Дураки! — повторилъ онъ громче и слегка повернулъ голову къ двери, чтобы слышали тѣ, къ кому это относится. А относилось это къ тѣмъ, кого недавно онъ называлъ молодцами и кто въ излишкѣ усердія подробно разсказалъ ему о готовящемся покушеніи.

— Ну, конечно, — думалъ онъ глубоко, внезапно окрѣпшею и плавною мыслью, — вѣдь это теперь, когда мнѣ разсказали, я знаю и мнѣ страшно, а вѣдь тогда бы я ничего не зналъ, и спокойно пилъ бы кофе. Ну а потомъ, конечно, эта смерть — но развѣ я такъ боюсь смерти? Вотъ у меня болятъ почки, и умру же я когда-нибудь, а мнѣ не страшно, потому что ничего не знаю. А эти дураки сказали: въ часъ дня, ваше превосходительство. И думали, дураки, что я буду радоваться, а вмѣсто того она стала въ углу и не уходитъ. Не уходитъ, потому что это моя мысль. И не смерть страшна, а знаніе ея; и было бы совсѣмъ невозможно жить, если бы человѣкъ могъ вполнѣ точно и опредѣленно знать день и часъ, когда умретъ. А эти дураки предупреждаютъ: въ часъ дня, ваше превосходительство!

Стало такъ легко и пріятно, словно кто-то сказалъ ему, что онъ совсѣмъ безсмертенъ и не умретъ никогда. И снова чувствуя себя сильнымъ и умнымъ среди этого стада дураковъ, что такъ безсмысленно и нагло врываются въ тайну грядущаго, онъ задумался о блаженствѣ невѣдѣнія тяжелыми мыслями стараго, больного, много испытавшаго человѣка. Ничему живому, ни человѣку, ни звѣрю, не дано знать дня и часа своей смерти. Вотъ онъ былъ боленъ недавно, и врачи сказали ему, что умретъ, что нужно сдѣлать послѣднія распоряженiя, —а онъ не повѣрилъ имъ и дѣйствительно остался живъ. А въ молодости было такъ: запутался онъ въ жизни и рѣшилъ покончить съ собой; и револьверъ приготовилъ, и письма написалъ, и даже часъ для самоубiйства назначилъ, — а передъ самымъ концомъ вдругъ передумалъ. И всегда, въ самое послѣднее мгновеніе можетъ что-нибудь измѣниться, можетъ явиться неожиданная случайность, и оттого никто не можетъ сказать, когда онъ умретъ.

«Въ часъ дня, ваше превосходительство» — сказали ему эти любезные ослы и хотя сказали только потому, что смерть предотвращена, одно уже знаніе ея возможнаго часа наполнило его ужасомъ. Вполнѣ допустимо, что когда-нибудь его и убьютъ, но завтра этого не будетъ — завтра этого не будетъ — и онъ можетъ спать спокойно, какъ безсмертный. Дураки, они не знали, какой великій законъ они свернули съ мѣста, какую дыру открыли когда сказали съ этой своею идіотской любезностью: «въ часъ дня, ваше превосходительство».

— Нѣтъ, не въ часъ дня, ваше превосходительство, а неизвѣстно когда. Неизвѣстно, когда. Что?

— Ничего, — отвѣтила тишина. — Ничего.

— Нѣтъ, ты говоришь что-то.

— Ничего, пустяки. Я говорю: завтра, въ часъ дня.

И съ внезапной, острой тоскою въ сердцѣ онъ понялъ что не будетъ ему ни сна, ни покоя, ни радости, пока не пройдетъ этотъ проклятый, черный, выхваченный изъ циферблата часъ. Только тѣнь знанія о томъ, о чемъ не должно знать ни одно живое существо, стояла тамъ въ углу, и ея было достаточно, чтобы затмить свѣтъ и нагнать на человѣка непроглядную тьму ужаса. Потревоженный однажды страхъ смерти расплывался по тѣлу внѣдрялся въ кости, тянулъ блѣдную голову изъ каждой поры тѣла.

Уже не завтрашнихъ убійцъ боялся онъ — они исчезли, забылись, смѣшались съ толпою враждебныхъ лицъ и явленій, окружающихъ его человѣческую жизнь, а чего-то внезапнаго и неизбѣжнаго: апоплексическаго удара, разрыва сердца, какой-то тоненькой глупой аорты, которая вдругъ не выдержитъ напора крови и лопнетъ, какъ туго натянутая перчатка на пухлыхъ пальцахъ.

И страшною казалась короткая, толстая шея и невыносимо было смотрѣть на заплывшіе короткіе пальцы, чувствовать, какъ они коротки, какъ они полны смертельною влагой. И если раньше, въ темнотѣ, онъ долженъ былъ шевелиться, чтобы не походить на мертвеца, то теперь, въ этомъ яркомъ, холодно враждебномъ, страшномъ свѣтѣ, казалось ужаснымъ, невозможнымъ пошевелиться, чтобы достать папиросу — позвонить кого-нибудь. Нервы напрягались. И каждый нервъ казался похожимъ на вздыбившуюся выгнутую проволоку, на вершинѣ которой маленькая головка съ безумно вытаращенными отъ ужаса глазами, судорожно разинутымъ, задохнувшимся, безмолвнымъ ртомъ. Нечѣмъ дышать.

И вдругъ въ темнотѣ, среди пыли и паутины, гдѣ-то подъ потолкомъ ожилъ электрическій звонокъ. Маленькiй, металлическій язычекъ судорожно, въ ужасѣ, бился о край звенящей чашки, замолкалъ — и снова трепеталъ въ непрерывномъ ужасѣ и звонѣ. Это звонилъ изъ своей комнаты его превосходительство.

Загрузить текстъ произведенія въ форматѣ pdf: Купить pdf на inSales