КЛОТИЛЬДА.

 

I.

 

Я только что кончилъ тогда и молоденькимъ сапернымъ офицеромъ уѣхалъ въ армію.

Это было въ послѣднюю турецкую кампанiю.

На мою долю выпалъ Бургасъ гдѣ въ это время шли энергичная работы по устройству порта, такъ какъ эвакуація большей части арміи обратно въ Россію должна была и была произведена изъ Бургаса.

Ежедневно являлись новыя и новыя части войскъ, нѣкоторое время стояли въ ожиданiи очереди затѣмъ грузились на пароходъ Добровольнаго флота и уѣзжали въ Россiю.

Эти же пароходы привозили новыхъ на смѣну старымъ для предстоящей оккупацiи Болгаріи.

И, такимъ образомъ, Бургасъ являлся очень оживленнымъ мѣстомъ, съ вѣчнымъ приливомъ и отливомъ.

Какъ въ центральный пунктъ, въ Бургасъ съѣхались всѣ, кто искалъ легкой наживы.

Магазины, рестораны процвѣтали.

Процвѣталъ кафе-шантанъ, устроенный въ какомъ-то, наскоро сколоченномъ громадномъ деревянномъ сараѣ.

Первое посѣщеніе этого кабака произвело на меня самое удручающее впечатлѣніе.

За множествомъ маленькихъ столиковъ въ тускломъ освѣщеніи керосина въ воздухѣ, до тумана пропитанномъ напитками, испареніями всѣхъ этихъ грязныхъ тѣлъ, — всѣхъ этихъ пришедшихъ съ Родонскихъ горъ, изъ-подъ Шипки, изъ такихъ мѣстъ, гдѣ баню и негдѣ и некогда было устраивать, сидѣли люди грязные, но счастливые тѣмъ, что живые и здоровые они опять возвращаются домой — возвращаются одни съ наградами, другіе съ деньгами, можетъ быть, не всегда правильно нажитыми.

Послѣдняя копѣйка ставилась такъ же ребромъ, какъ и первая... Какъ въ началѣ кампаніи, копейка эта шла безъ счета, потому что много ихъ было впереди и не видѣлось конца этому, какъ теперь спускалось послѣднее, потому что всегда неожиданный въ такихъ случаяхъ конецъ создавалъ тяжелое положенiе, которому не могли помочь оставшiяся крохи. Для многихъ въ перспективѣ былъ запасъ, а, слѣдовательно, и прекращеніе жалованія и необходимость исканія чего-нибудь, чтобы существовать.

Такіе пили мрачно, извѣрившись, зная всему настоящую его цѣну, но пили.

Пили до потери сознанiя, ухаживали за пѣвицами до потери всякаго стыда.

Было цинично, грубо и отвратительно.

Какой-нибудь армейскій офицеръ, уже пьяный, гремитъ саблей и кричитъ «человѣкъ, garçon» съ такимъ видомъ и такимъ голосомъ, что глупо и стыдно за него становится, а онъ только самодовольно оглядывается: вотъ я, дескать, какой молодецъ. А если слуга не спѣшитъ на его зовъ, то онъ громче стучитъ, такъ что заглушаетъ пѣніе, а иногда дѣло доходитъ и до побоевъ провинившейся прислуги.

Меня въ этотъ кабакъ затащило мое начальство, — еще молодой лѣтъ 30, военный инженеръ И. Н. Бортовъ.

Побывавъ, я рѣшилъ не ходить туда больше.

Да и обстоятельства складывались благопріятно для этого.

Въ вѣдѣніе Бортова входили, какъ бургасскія работы, такъ и работы въ бухтѣ, которая называлась Чингелесъ-Искелессе.

Эта бухта была на другой сторонѣ обширнаго Бургасскаго залива, по прямому направленiю водой, верстахъ въ семи отъ города. Вотъ въ эту бухту я и былъ назначенъ на пристанскiя и шоссейныя работы.

Для меня, начинающаго, получить такое большое дѣло было очень почетно, но въ то же время я боялся, что не справлюсь съ нимъ.

На другой день, послѣ вечера въ кафе-шантанѣ, я явился къ Бортову за приказаніями и, между прочимъ, чистосердечно заявилъ ему, что боюсь что не справлюсь. Бортовъ и сегодня сохранялъ тотъ же видъ человѣка, которому море по колѣни.

Такой онъ и есть несомнѣнно, иначе не имѣлъ бы и золотой сабли, и Владиміра съ мечомъ и бантомъ, и такой массы орденовъ, которые прямо не помѣщались на груди у него.

Не карьеристъ при этомъ, конечно, потому что съ начальствомъ на ножахъ — вѣрнѣе, ни во что его не ставитъ и, не стѣсняясь, ругаетъ. Про одного здѣшняго важнаго генерала говоритъ:

— Дуракъ и воръ.

Это даже халатность, которая меня, начинавшаго свою службу, офицера, немного озадачивала въ смыслѣ дисциплины.

На мои опасенія, что не справлюсь, Бортовъ бросилъ мнѣ:

— Но... Не боги горшки лѣпятъ. Иногда посовѣтуемся вмѣстѣ. Пойдетъ.

— Но отчего же, — спросилъ я, — и вамъ, тоже еще молодому, и мнѣ, совершенно неопытному, поручаютъ такія большія дѣла, а всѣ эти полковники сидятъ безъ дѣла?

— Да что жъ тутъ скрывать, — флегматично, подумавъ, отвѣчалъ Бортовъ, — дѣло въ томъ, что во главѣ инженернаго вѣдомства, хотя и стоитъ З,. но онъ боленъ и гдѣ-то за границей лѣчится, и всѣмъ управляетъ Э. Онъ просто не довѣряетъ всѣмъ этимъ полковникамъ. Даетъ имъ шоссе въ 500 верстъ и на все шоссе выдастъ 200 золотыхъ. А вотъ на такое дѣло, какъ наше, въ милліонъ франковъ, ставитъ вотъ насъ съ вами. Считаетъ, что молоды, не успѣли испортиться.

— И это, конечно, такъ, — поспѣшно отвѣтилъ я.

— Ну, какой молодой, — другой молодой, да ранній. Отчетности у насъ никакой: не всегда и расписку можно получить. Да и что такое расписка? Братушка все подпишетъ и читать не станетъ. Вотъ вчера я 50 тысячъ франковъ заплатилъ за лѣсъ, — вотъ расписка.

Бортовъ вынулъ изъ стола кусокъ грязной бумаги, гдѣ подъ текстомъ стояли болгарскiя каракули.

— Онъ не знаетъ, что я написалъ, я не знаю, что онъ: можетъ быть, онъ написалъ: собаки вы всѣ.

Бортовъ разсмѣялся какимъ-то преждевременно старческимъ хихиканьемъ. Что-то очень непріятное было и въ этомъ смѣхѣ и въ самомъ Бортовѣ, — что-то изжитое, холодное, извѣрившееся, какъ у самого Мефистофеля.

Изъ молодого онъ сразу превратился въ старика: множество мелкихъ морщинъ, глаза потухшіе, замершіе на чемъ-то, что они только и видѣли тамъ, гдѣ-то вдали. Онъ напомнилъ мнѣ вдругъ дядю одного моего товарища, стараго развратника.

Бортовъ собрался и опять дѣловито заговорилъ:

— Ну, вотъ вамъ десять тысячъ на первый разъ и поѣзжайте.

— А гдѣ я буду хранить такую сумму?

— Въ палаткѣ, въ сундукѣ.

— А украдутъ?

— Составите расписку, — болгаринъ подпишетъ.

Бортовъ опять разсмѣялся, какъ и въ первый разъ, заглядывая мнѣ въ глаза.

— Расписку не составлю, а пулю пущу себѣ въ лобъ, — огорченно отвѣтилъ я.

— Что-жъ и это иногда хорошо, — усмѣхнулся Бортовъ.

И уже просто, ласково прибавилъ:

— А по субботамъ пріѣзжайте къ намъ сюда, — въ воскресенье, вѣдь, нѣтъ работъ, — и прямо ко мнѣ… вечеркомъ въ кафе-шантанъ. Я, грѣшный человѣкъ, тамъ каждый день.

— Да, вѣдь тамъ гадость, — тихо сказалъ я.

— Меньшая, — отвѣтилъ равнодушно Бортовъ, — если вамъ полилась моя Берта, пожалуйста, не стѣсняйтесь... Я вѣдь съ ней только потому, что она выдержала съ нами и Хивинскій походъ.

Берта, громаднаго роста, атлетъ, шумная нѣмка, которая безъ церемоніи вчера нѣсколько разъ, проходя мимо Бортова, садилась ему съ размаху на колѣни, обнимала его и комично кричала:

— Охъ, какъ люблю...

А онъ смѣялся своимъ обычнымъ смѣхомъ и говорилъ своимъ обычнымъ тономъ:

— Ну, ты... раздавишь…

А иногда Берта съ дѣловито-шутливымъ видомъ наклонялась и спрашивала по-нѣмецки Бортова:

— Вотъ у того есть деньги?

И Бортовъ отвѣчалъ ей всегда по-русски, смотря по тому, на кого показывала Берта: если интендантъ или инженеръ, — «много», или «мало, плюнь, брось».

И громадная Берта дѣлала видъ, что хочетъ дѣйствительно плюнуть.

Нѣтъ, Берта была не въ моемъ вкусѣ и я только весело разсмѣялся въ отвѣтъ на слова Бортова.

Чтобъ быть совершенно искреннимъ, я долженъ сказать, что въ то же время рядомъ съ образомъ Берты предо мной всталъ образъ другой пѣвицы, француженки, по имени Клотильды.

Это была средняго роста, молодая, начинавшая чуть-чуть полнѣть женщина, съ ослѣпительно бѣлымъ тѣломъ: обнаженныя плечи, руки, такъ и сверкали свѣжестью, красотой, бѣлизной. Такое же красивое, молодое, правильное, круглое лицо ея съ большими, ласковыми и мягкими, очень красивыми глазами. То, что художники называютъ послѣднимъ бликомъ, отчего картина оживаетъ и говоритъ о томъ, что хотѣлъ сказать художникъ, у Клотильды было въ ея глазахъ, живыхъ, говорящихъ, просящихъ. Я такихъ глазъ никогда не видалъ, и когда она подошла къ нашему столу совершенно неожиданно и наши взгляды встрѣтились, я — признаюсь откровенно, — въ первое мгновеніе былъ пораженъ и смотрѣлъ, вѣроятно, очень опѣшенно. Что еще очень оригинально — это то, что при черныхъ глазахъ у нея были волосы цвѣта поспѣвшей ржи: золотистые, густые, великолѣпные волосы, небрежно закрученные въ какой-то фантастической прическѣ, со вкусомъ, присущимъ только ея націи. Прядь этихъ волосъ упала на ея шею и бѣлизна шеи еще сильнѣе подчеркивалась.

Теперь, когда я, сидя съ Бортовымъ, вспомнилъ вдругъ эту подробность, что-то точно коснулось моего сердца — теплое, мягкое, отчего слегка сперлось вдругъ мое дыханiе.

— Клотильда лучше? — тихо, равнодушно бросилъ Бортовъ.

— Да, конечно, Клотильда лучше, — отвѣтилъ я, краснѣя и смущенно стараясь что-то вспомнить.

Теперь я вспомнилъ Вопросъ Бортова остановилъ меня невольно на первомъ впечатлѣніи, но были и послѣдующія.

Правда я не замѣтилъ, чтобы кто-нибудь обнялъ Клотильду или она къ кому-нибудь сѣла на колѣни. Въ этомъ отношеніи она умѣла очень искусно лавировать, сохраняя мягкость и тактъ. Но въ глаза, какъ мнѣ, она также любезно смотрѣла всѣмъ, а за столъ одного краснаго, какъ ракъ, уже пожилого полковника она присѣла и довольно долго разговаривала съ нимъ.

Въ другой разъ какой-то молодой офицеръ въ порывѣ восторга крикнулъ ей, когда она проводила мимо него:

— Клотильдочка, милая моя!..

На что Клотильда ласково переспросила по-русски:

— Что значитъ «милая»?

— Значитъ, что я тебя люблю и хочу поцѣловать тебя.

— О-о-о! — ласково сказала ему Клотильда, какъ говорятъ маленькимъ дѣтямъ, когда они предлагаютъ выкинуть какую-нибудь большую глупость и такая же привѣтливая, мягкая прошла дальше.

Ушла она изъ кафе-шантана подъ руку съ полковникомъ, озабоченно и граціозно подбирая свои юбки.

Случайно ея глаза встрѣтились съ Бортовымъ и она, кивнувъ ему, улыбалась и сверкнула своими яркими, какъ лучи солнца, глазами. На меня она даже и не взглянула.

Я солгалъ-бы, если-бъ сказалъ, что я не хотѣлъ, чтобы она смотрѣла на меня. Напротивъ, страшно хотѣлъ, но когда она прошла мимо меня, опять занятая своими юбками, съ ароматомъ какихъ-то пьянящихъ духовъ, я вздохнулъ свободно, и Клотильда-кокотка, развратная женщина, съ маской въ то же время чистоты и невинности, съ видомъ человѣка, который какъ разъ именно и дѣлаетъ то дѣло, которое велѣли ему его долгъ и совѣсть, — Клотильда, притворная актриса, получила отъ меня всю свою оцѣнку и я не хотѣлъ больше думать о ней.

А мысль, что уже завтра я уѣду на ту сторону, въ тихую бухту Чингелсъ-Искелессе обрадовала въ это мгновеніе меня какъ радуетъ путника, потерявшаго вдругъ въ темнотѣ ночи дорогу, огонекъ жилья.

Поэтому, послѣ перваго смущенія, я и отвѣтилъ Бортову, горячо и энергично высказавъ все, что думалъ о Клотильдѣ.

 

Загрузить текстъ произведенія въ форматѣ pdf:  купить на inSales.