КРОВАВЫЕ ДНИ.

 

(Историческая повѣсть изъ временъ

военныхъ поселеній).

 

Не дай Богъ видѣть русскій бунтъ — безсмысленный и безпощадный.

Пушкинъ.

 

I.

 

 

Въ іюнѣ 1831 года, по дорогѣ изъ Петербурга къ Новгороду, быстро катился почтовый тарантасъ тройкой. Въ тарантасѣ, на грудѣ подушекъ, полулежало двое сѣдоковъ. Одинъ изъ нихъ былъ уже пожилой, высокаго роста и атлетическаго тѣлосложенія мужчина, въ мундирѣ военнаго доктора, другой — молоденькій, безусый офицеръ въ формѣ одного изъ поселенныхъ полковъ. Оба спѣшили въ Новгородъ къ мѣсту своего служенія въ округъ принца Гаузенфельдскаго * полка. Доктора звали Ѳеодоръ Ѳеодоровичъ Смолевъ, а офицера — Михаилъ Михайловичъ Луневъ. Оба ѣздили въ столицу по дѣламъ службы: доктора Смолева вызывали для присутствія въ одной изъ медицинскихъ коммиссій, наскоро собранныхъ въ Петербургѣ по случаю наступившей холеры, а Лунева посылали съ какими-то секретными донесеніями къ самому начальнику штаба поселенныхъ войскъ, Петру Андреевичу Клейнмихелю.

 

— Можно подумать, что эта треклятая cholera morbus главнымъ образомъ дѣйствуетъ на мозги человѣческіе! — горячился докторъ, — надо упасть на голову, чтобы придумать такія мѣропріятія, какіе повыдумали эти питерскіе умники... и еще удивляются, что чернь бунтуетъ, да это и овца — и та, наконецъ, потеряла бы терпѣніе.

 

— Ну, ужъ вы, Ѳеодоръ Ѳеодоровичъ, всегда такъ, у васъ все одно начальство виновато, вы даже, кажется, готовы оправдать разгромъ больницъ и убійства врачей, хоть бы изъ чувства товарищества вы не должны защищать убійцъ вашихъ собратовъ по оружію.

 

— Я чернь не оправдываю, но говорю, что при такихъ порядкахъ, кромѣ безпорядковъ ничего быть не можетъ. Люди не куклы.

 

— Съ вами лучше и не спорь, вы извѣстный дикабристъ, за простой народъ готовы на плаху; только чтобы вы сказали, если бы ваши чумазые друзья съ вами также бы поступили, какъ съ тѣми несчастными докторами, которыхъ они выкинули изъ оконъ на мостовую.

 

— Меня не выкинутъ, не за что! — увѣренно замѣтилъ Смолевъ, — я глупыхъ прожектовъ не сочиняю!

 

— Ой, не закаявайтесь, — шутливо замѣтилъ Луневъ, — знаете русскую пословицу: «отъ сумы и отъ тюрьмы не отказывайся».

 

Не успѣлъ Луневъ докончить своей фразы, какъ на вершинѣ высокаго клена, мимо котораго проѣзжалъ тарантасъ, что-то громко зашумѣло. Путники подняли головы. Огромный воронъ, хлопая крыльями, громоздился между вѣтвями.

 

— Крр... крр... крр... — раздалось его громкое, зловѣщее карканье надъ самыми головами путниковъ.

 

Луневъ, отъ природы очень суевѣрный и склонный къ мистицизму, вздрогнулъ.

 

— Не къ добру! — прошепталъ онъ.

 

— Ну, поѣхали, — усмѣхнулся докторъ: — эхъ вы, старая помѣщица, а еще офицеръ, это онъ съ вами здоровается: «здравія, молъ, желаю, ваше б—іе», а вы не поняли.

 

Луневъ ничего не отвѣтилъ доктору.

 

— Эй, ты, чего спишь? — сердито окрикнулъ онъ ямщика и довольно сильно ткнулъ его въ спину, — пошелъ!

 

Ямщикъ торопливо разобралъ брошенныя было на произволъ возжи я поднялъ кнутъ.

 

— Эй, вы, залетныя! — прикрикнулъ онъ и замахнулся.

 

Лошади рванули и тарантасъ быстро покатился по пыльному шоссе.

 

_______

 

 

 

При въѣздѣ въ одно селеніе путники были остановлены большею толпою крестьянъ, запрудившихъ всю улицу.

 

— Что тамъ у нихъ такое? — спросилъ Смолевъ, высовываясь изъ тарантаса.

 

— А Богъ ихъ вѣдаетъ, — апатично отвѣтилъ ямщикъ: — эй, малый! — обратился онъ къ одному парню, ближе другихъ стоявшему къ тарантасу: — что у васъ тутъ, стряслось, что-ль что?

 

— Нэ, — ухмыльнулся весело парень, — холеру гоняютъ!

 

— Холеру гоняютъ, это еще что за новость! — недоумѣвалъ докторъ, — надо пойдти взглянуть!

 

Онъ грузно соскочилъ съ тарантаса и протискался въ толпу. При видѣ военнаго мундира крестьяне почтительно разступились и докторъ очутился носъ къ носу съ какимъ-то довольно страннаго вида господиномъ, одѣтымъ въ какой-то фантастическiй костюмъ: бархатную венгерку, расшитую красными шнурами, въ ласинахъ и ботфортахъ, на головѣ незнакомца красовалась не то конфедератка, не то казацкая шапка съ золотымъ жгутомъ и кистью. Въ одной рукѣ онъ держалъ плеть и неистово ею размахивалъ. Курносое лицо его было красно, глаза бѣгали во всѣ стороны и длинные, полусѣдые усы щетинились и шевелились, какъ спина ежа. Онъ что-то громко и торопливо кричалъ, но какъ ни старался докторъ понять смыслъ его словъ, онъ ничего не могъ разобрать.

 

— Никакъ помѣшанный, — подумалъ онъ.

 

Въ эту минуту взоръ его упалъ въ сторону, и онъ увидѣлъ трехъ здоровыхъ мужиковъ, быстро выпрягавшихъ изъ воза, до верху нагруженнаго сушеной и соленой рыбой, чалую лошадку. Двое другихъ крѣпко держали за руки сѣденькаго человѣчка, по виду торговца-мѣщанина. Старичекъ отчаянно порывался изъ рукъ, державшихъ его и что-то такое кричалъ слезливымъ, просительнымъ голосомъ.

 

— Хворосту, соломы, обкладывай, жги, жги! — кричалъ во весь голосъ господинъ въ венгеркѣ.

 

— Батюшка, отецъ-милостивецъ! — вопилъ мѣщанинъ, валясь въ ноги. — Не погуби, смилуйся, за что такой убытокъ!

 

Смолевъ все больше и больше недоумѣвалъ и ждалъ, что будетъ дальше. Тѣмъ временемъ отпрягавшіе лошадь стали торопливо стаскивать охапки сѣна, соломы и сухаго хвороста, все это сваливалось вокругъ телѣги и черезъ нѣсколько минутъ она была завалена кругомъ, до верху. Господинъ въ венгеркѣ собственноручно зажегъ пучекъ соломы и сунулъ его въ самую середину кучи. Огонь въ мгновеніе ока охватилъ сухой хворостъ и возъ запылалъ. Мѣщанинъ отчаянно рванулся и бросился было къ своему добру, но его снова схватили, и такъ какъ онъ отчаянно барахтался и сопротивлялся, сбили съ ногъ и скрутили поясами.

 

Смолевъ, въ первую минуту ошеломленный этою неожиданною сценой, поспѣшно бросился къ господину въ венгеркѣ.

 

— Что вы дѣлаете! — закричалъ онъ. — Зачѣмъ вы жгете этотъ возъ?

 

Человѣкъ въ венгеркѣ спѣсиво поднялъ голову, отчего еще уморительнѣе вздернулся его красный носъ пуговкой, и важно произнесъ:

 

— А па-а-звольте васъ спросить, милостивый государь, по какому такому праву, вмѣшиваетесь вы въ распоряженія, до васъ не касающіяся и къ вамъ не относящіяся?

 

— Какъ, по какому праву? — возразилъ Смолевъ, котораго все еще не покидала мысль, что онъ имѣетъ дѣло съ умалишеннымъ. — По праву всякаго благоразумнаго человѣка, видящего передъ собою нелѣпыя дѣйствія.

 

— А па-а-а-звольте, милостивый государь, — еще больше запѣтушился тотъ. — По ка-акому пра-аву вы изволите считать мои дѣйствія нелѣпыми, и поче-ему они вамъ таковыми кажутся?

 

Смолевъ пристально взглянулъ на страннаго субъекта и, не удостоивая его отвѣтомъ, обратился къ столпившимся вокругъ крестьянамъ.

 

— Эй, ребята, чего вы стоите, заливайте скорѣй огонь, да растаскивайте хворостъ, живо!

 

Нѣсколько человѣкъ бросилось исполнять приказъ доктора. Господинъ въ венгеркѣ окончательно освирѣпѣлъ.

 

— Стой! стой! не смѣй! слышьте-ли, не смѣй, я не позволю! — кричалъ онъ благимъ матомъ, отчаянно жестикулируя и задыхаясь.

 

Но его никто не слушалъ. Его крошечная, толстенькая фигура въ сравненіи съ мощной, величавой фигурой доктора была такъ комична и внушала такъ мало страха, что многіе изъ крестьянъ не могли удержаться отъ смѣха. При томъ приказаніе доктора очевидно имъ было больше по сердцу и больше соотвѣтствовало ихъ собственному побужденію. Въ одну минуту огонь былъ залитъ, хворостъ и солома разбросаны и затоптаны. Тѣ самые парни, которые скручивали руки старику-торговцу, не только поспѣшили развязать его, но съ большою охотою принялись помогать ему впрягать его лошадь.

 

Видя, что жертва ускользаетъ изъ его рукъ, господинъ въ венгеркѣ всю свою ярость обрушилъ на Смолева.

 

— Какъ вы смѣли, милостивый государь, какъ вы смѣли, — хрипѣлъ онъ съ пѣною у рта, пѣтухомъ наскакивая на доктора, — мѣшаться не въ ваше дѣло! Я буду на васъ жаловаться самому губернатору; кто вы такой, кто вы такой, позвольте узнать, кто вы такой?

 

— Я? я — докторъ Ѳеодоръ Ѳеодоровичъ Смолевъ, военный врачъ округа принца Гаузенфельдтскаго полка, — твердо и внушительно произнесъ Смолевъ, котораго уже начинало выводить изъ себя нахальство неизвѣстнаго; — а вотъ вы кто такой, интересно бы было мнѣ знать?

 

— Я — столбовой дворянинъ Иванъ Ивановичъ Пыльниковъ, — гордо отвѣтилъ незнакомецъ, важно тыкая себя въ грудь, — выбранный новгородскимъ дворянствомъ въ должность смотрителя сего участка.

 

Смолевъ съ любопытствомъ оглянулъ его и не могъ удержать невольной улыбки. Онъ уже слышалъ кое-что объ этихъ, недавно только что изобрѣтенныхъ смотрителяхъ и попечителяхъ, но воочію встрѣчаться съ ними ему еще не приходилось. Пыльниковъ былъ первымъ.

 

— Неужели, — спросилъ Смолевъ, не скрывая своей улыбки, — въ кругъ вашихъ смотрительскихъ обязанностей входитъ жечь воза среди улицы?

 

— Я обязанъ всюду истреблять все то, что можетъ способствовать къ развитію холерной эпидеміи, — съ комичной важностью произнесъ Пыльниковъ. — Я этимъ предохраняю ввѣренный моимъ попеченіямъ участокъ отъ зараженій и вы очень дурно сдѣлали, помѣшавъ мнѣ...

 

— Жечь воза? Но вѣдь это же сумасшествіе? Неужели вы этого не понимаете? — простодушно спросилъ Смолевъ.

 

Пыльниковъ презрительно скосилъ глаза.

 

— Что по вашему важнѣе: возъ съ рыбой или жизнь и здоровье сотенъ человѣческихъ разумныхъ существъ.

 

— Вы хорошо сдѣлали, что прибавили разумныхъ, ибо, на мой взглядъ, неразумное существо, хотя бы и человѣческой породы, пожалуй имѣетъ менѣе цѣны, чѣмъ возъ съ рыбой. Однако, счастливо оставаться; мнѣ некогда; на прощанье же все-таки совѣтовалъ бы вамъ искоренять эпидемію болѣе благоразумными мѣрами, чѣмъ сжиганіемъ чужой собственности.

 

— Оставьте ваши совѣты при себѣ, а я въ нихъ не нуждаюсь! — надменно фыркнулъ смотритель и, вздернувъ носъ, отправился вдоль улицы въ сопровожденіи крестьянъ.

 

Смолевъ посмотрѣлъ ему вслѣдъ и, не торопясь, полѣзъ въ тарантасъ.

 

— Вы видали? — спросилъ онъ Лунева.

 

Тотъ отъ души расхохотался.

 

— Напрасно смѣетесь, — сухо продолжалъ докторъ, — какъ бы не заплакать; помяните мое слово, что такіе распорядители дораспорядятся до того, что народъ поголовно взбунтуется. Съ одной стороны холера, съ другой — такіе господа, какъ этотъ Пыльниковъ. Вѣдь, это уже выходитъ — съ одного вола семь шкуръ.

 

— Ваше в-скородіе, это онъ не въ первой, — обернулся вдругъ ямщикъ. — Позавчерась въ Сусловѣ такой же точно возъ до тла сжегъ и со всей сбруей, насилу-насилу хозяинъ умолилъ лошадь-то позволить выпрячь, а то было совсѣмъ и съ конемъ жечь хотѣлъ, тоже вотъ возъ-атъ съ рыбкой былъ.

 

Смолевъ только крякнулъ и ничего не отвѣтилъ.

 

Черезъ минуту тарантасъ покинулъ селеніе и быстро покатился подъ гору.

 

Тѣмъ временемъ Иванъ Ивановичъ Пыльниковъ, съ видомъ полководца, обходилъ все село, отыскивая запрещенные на время эпидеміи продукты. Но крестьяне, наученные горькимъ опытомъ, уже успѣли принять свои мѣры, и сколько ни старался смотритель, какъ ни изощрялъ свой умъ и сообразительность, ничего, кромѣ чернаго хлѣба, ему на глаза не попадалось. Это начинало его сердить. Надо было искоренять, а искоренять было рѣшительно нечего: ни овощей, ни кислой капусты, ни зелени, ни рыбы, словомъ ничего запрещеннаго; а между тѣмъ Иванъ Ивановичъ всѣмъ нутромъ своимъ чувствовалъ, что все это есть гдѣ-то спрятано, но гдѣ? Ахъ, кабы найти, хоть бы одну бочку квасу, хотя бы пучекъ луку, съ какимъ бы удовольствіемъ произнесъ онъ надъ ними свой приговоръ и предалъ ихъ истребленiю; но какъ на зло ничего подобнаго не попадалось. Пыльникову показалось, что крестьяне коварно улыбаются и втихомолку подсмѣиваются надъ его тщетными поисками. Онъ былъ готовъ начать искоренять ихъ самихъ, но вдругъ въ эту минуту въ концѣ улицы показалась дряхлая старушка, сгорбленная, сухая, какъ щепка, съ трясущейся отъ старости головой. Она шла на столько быстро, на сколько позволяли ей ея слабыя старческія ноги. Въ рукахъ старуха бережно несла чугунный котелокъ, наполненный какою-то жидкостью. Какъ коршунъ налетаетъ на зазѣвавшуюся куропатку, налетѣлъ смотритель на старуху и чуть было не сшибъ ее съ ногъ.

 

— Стой! — загремѣлъ онъ надъ самой ея головою.

 

Старуха вздрогнула всѣмъ тѣломъ отъ неожиданности и чуть было не выронила котелокъ. Она съ недоумѣніемъ поглядывала подслѣповатыми слезящимися глазами то на усатую физіономію барина, то на окружающихъ его мужиковъ.

 

— Это у тебя что? — важнымъ голосомъ спросилъ Пыльниковъ, фертомъ, руки въ боки, останавливаясь передъ старушкою.

 

— Секлетея, батюшка-баринъ, Секлетея, а по отчеству Прокловна! — отвѣтила старуха, не разслышавъ вопроса и вообразивъ, что ее спрашиваютъ объ ея имени.

 

Мужики фыркнули.

 

Пыльниковъ свирѣпо оглянулся и погрозилъ плетью.

 

— Дура баба, — крикнулъ онъ изо всей силы, — на кой чортъ мнѣ твою кличку знать, я тебя спрашиваю, что ты такое въ горшкѣ несешь? Отвѣчай!

 

Этотъ вопросъ еще больше изумилъ старуху. Котелокъ она несла открытымъ, слѣдовательно, всякій, въ томъ числѣ и баринъ, могъ самъ очень хорошо видѣть, что́ въ этомъ котелкѣ. Она окончательно оробѣла.

 

— Тюря, батюшка, тюря; сынокъ съ поля пріѣхалъ, поѣсть хочетъ, а у меня на ту пору ничего не готово, я у кумы и попросила, да вотъ тороплюсь, дюжо проголодался-то сынокъ-отъ мой. Не задержи, кормилецъ.